[attachment=2]1.jpg[/attachment]

[attachment=1]2.jpg[/attachment]

[attachment=0].jpg[/attachment]

[attachment=3]DSC0305311111111111.jpg[/attachment]

[attachment=6]DSC03087111111.jpg[/attachment]

[attachment=4]DSC030631111111111.jpg[/attachment]

[attachment=2]DSC0310911111111110.jpg[/attachment]

[attachment=5]DSC0309411111111.jpg[/attachment]

[attachment=7]DSC030781111.jpg[/attachment]

Горшорлаг, как самостоятельный и подчиненный непосредственно ГУЛАГу НКВД СССР, ранее подчинявшийся Сиблагу, официально был образован на основании приказа по НКВД № 0-75 от 25 апреля 1938 года и приказа по Управлению Сибирских исправительно-трудовых лагерей НКВД СССР № 0-22 от 26 апреля 1938 года, где говорилось о расформировании Ахпунского отделения Сиблага НКВД СССР и на его материально-людской базе создании Горшорлага. Причиной появления самостоятельного лагеря на юге Кузбасса была необходимость создания оперативного управления строительными работами на важнейшем объекте края – Горно-Шорской железной дороге. Железную дорогу начали строить в 1930 году, однако сдали в эксплуатацию лишь в 1940 г. Причинами долгостроя являлись, во-первых, сложные географические, геологические и климатические условия, требовавшие специального оборудования, геологической и строительной техники; во-вторых, ограниченное финансирование работ из Центра; в-третьих, огромный дефицит местных трудовых ресурсов, постоянная нехватка квалифицированных кадров (инженеров, техников) и т.д. С такими проблемами построить железную дорогу за 1-2 года, как планировалось, было практически невозможно. Неквалифицированный труд спецпереселенцев и трудармейцев явно не способствовал ускорению строительства железнодорожного полотна, в силу чего уже с середины 30-х годов на стройку были брошены силы заключенных одного из отделений Сиблага (Ахпунского), располагавшегося в то время на территории строительства, ставшего базой для создания Горшорлага. Результатом явилось более качественное и ускоренное завершение работ.

Структура хозяйства лагеря определялась характером производимой работы – линейным строительством железнодорожной линии. В связи с этим структура аппарата построена по комплексно-производственному признаку, т.е. весь комплекс работ на определенном участке трассы как основных, строительных, так и вспомогательно-обслуживающих и подсобных производств, возлагался на определенную единицу – колонну, которая являлась самостоятельной производственной единицей. В 1936 году в составе строительства находилось 26 колонн.

Строительство Горношорской железной дороги оказалось крайне неэффективным. Государство, надеясь на дешевую рабочую силу заключенных, рассчитывало построить дорогу практически бесплатно, однако в реальности (судя по балансовым отчетам) государству эта стройка обошлась дороже, чем предполагалось. Если же говорить о цене жизней, загубленных на этой стройке, то равных ей в Кузбассе не было. На строительстве Горношорской дороги погибли десятки тысяч заключенных.

Вот небольшой отрывок с учёным-генетиком Владимиром Павловичем Эфроимсоном 1908-1998:

Что сказать о трехлетнем прибывании в лагере? Оно было очень пёстрым. Иногда лишения были почти невыносимыми. Я скажу только о том, что в Горной Шории последние пять месяцев я проработал на общих работах. Это была чудовищная жизнь. Мы страшно голодали.

Проголодать слишком долго и слишком сильно было очень опасно, потому что после этого было бы очень трудно выработать норму. Работа была очень тяжёлая: прокладывалась дорога в Горную Шорию. Надо было срывать целые холмы земли и заваливать ею ущелья. Тачка, лопата… Зимой – аммонал, потому что глина смерзалась, взять её можно было только ломом. Надо было вырабатывать норму, вернее 125% нормы, чтобы получить 1100 г. Хлеба – это 1870 калорий.

Приварок был ничтожный, может быть 600 калорий. А за день работы расходовалось 4,5-5 тысяч калорий. Была прямая зависимость между тем, сколько человек съест и сеолько «сработает», поэтому все силы уходили только на работу. Ничего, никаких человеческих чувств не оставалось. Впоследствии, в 1951-55 годах во втором лагере я легко переводил свою работу на автоматизм и мог думать о совершенно посторонних вещах. Голода, как такового уже не было. Я хорошо помню, что уезжая в 51-м году в лагерь из Москвы с полным непониманием того, почему элементарно, по Менделю, наследуется иммунитет у растений к самым различным грибковым заболеваниям. И я точно помню, что этот вопрос я решил, нагружая тачку, которую затем отвозил к растворному узлу… В 1935 году это было бы совершенно невозможно: ни одной мысли ни о чём «постороннем». Самое унизительное в голоде – это невозможность думать о чём-нибудь другом.